|
|
||||
|
|
|
Государство Немецкого ордена. Портреты великих магистров |
||
|
Эрих Машке Государство Немецкого ордена. Портреты великих магистров Erich Maschke Der Deutsche Ordensstaat. Gestalten seiner grossen Meister Hamburg 1935 Предисловие Стоит ли приводить исторические примеры, если они не могут быть примерами для подражания? Между тем, таким примером для подражания, символом вечного смысла является для нас сегодня создание Немецкого ордена и орденского государства в Пруссии. В истории ничто не повторяется, и подражать истории невозможно. Но то, что вот-вот обретет форму в наше время, глубоко сродни тому Немецкому ордену по сути своей и назначению. Солдат и чиновник нынче снова одно. Снова из единения людей рождаются государство и народ. Снова миром правят идеи ордена: германскому государству необходимо - путем строжайшего отбора и глубочайшего сплочения - создать правящий класс, чтобы, надежно скрепленный кровью и общим делом, он поднялся рядом с вождем и народом до уровня служивой и военной аристократии, пополняясь грядущими поколениями, и был в будущем гарантией жизни и величия народа. Таково политическое требование нашего времени, и ему отвечает лишь один исторический символ - Немецкий орден: офицерский корпус, служащий прусскому государству, руководящий политический класс, общность людей, объединенных одной идеей. С тех пор, как перестало существовать прусское государство, ни одному поколению не был он так близок, как нашему. Наше время, более других, нуждается в осмыслении этого исторического феномена. Вот почему так нужна эта история – история государства, созданного орденом, и его великих магистров. Ко второму изданию После первого издания книги прошел лишь год, поэтому второе издание почти не отличается от первого. Пусть и далее эта книга служит своему предназначению. Йена, начало 1936 года Эрих Машке О сущности орденского государства Среди великих явлений немецкого средневековья особенное место занимает Немецкий орден и созданное им в Пруссии государство. Дело не только в том, что орден является одним из наиболее мощных проводников успешной германской политики власти периода упадка германской империи, что он принадлежит к тем силам, которые заложили отношения между германским народом и востоком и своим усердным трудом обеспечили им будущее: в дополнение к этим историческим победам Немецкий орден - это единственный орден, построивший на основе немецкой общины собственное государство. Немецкая история не знала другого подобного братства, которое подчинялось бы столь суровым законам, образуя прочную структуру, которое следовало бы лишь своему обету, в ущерб иным союзам, и сохраняло бы верность единственной идее – основания и созидания государства. Объединение немецких дворян в мужскую общину, их служение идее, сочетавшей в себе долг перед Богом и строительство государства, политическая воля, целиком направленная на достижение неизменной цели, - вот из чего складывался орден, способный формировать политическую волю немецкого народа и потому вошедший в историю. Все сословно-либеральные поколения в истории Германии пренебрегали этим инструментом формирования политической воли своих сограждан, однако он активно использовался, когда необходимо было мобилизовать народ для дальнейшего созидания немецкого государства. Служа вечной идее, Немецкий орден с большим размахом решал задачу своего времени. Появившись в наднациональном пространстве, орден по-настоящему развернулся именно в ареале жизни немецкого народа. И государство, которое он создал, было истинно германским, хотя сам орден был порожден общеевропейскими задачами. Мир, в который пришел Немецкий орден, был миром крестовых походов. К XI веку христианскую Европой владела идея, давно уже, впрочем, назревшая, - отвоевать у неверных сарацинов гроб Господень и освободить Святую землю, в которой жил и страдал Господь. Первые отряды крестоносцев, увлеченных проповедью папы Урбана II, отправились сражаться за Святую землю из Франции в 1096 году. А идея продолжала привлекать на свою сторону все новые народы. Таковы были европейские христиане: они видели в этой битве свою общую и всех их объединяющую задачу. Смерть десятков тысяч крестоносцев, нужда, которую они терпели, не пугала сотни тысяч других, идущих по их стопам к той же цели. Никогда ничто не будоражило так умы людей, как эта идея, захватившая Европу от самых западных ее рубежей. Преданность этой идее, готовность пожертвовать собой ради христианской веры и земли, ее породившей, – вот что властвовало тогда европейцами, преисполняя души простых смертных и сердца правителей. Началось неслыханное движение народов, которое потянуло за собой массы, даже сорвав их с насиженных мест, на кораблях через Средиземное море или посуху – через Балканы и Малую Азию. Впервые Иерусалим был завоеван и освобожден от неверных в 1099 году, в следующие десятилетия надо было оборонять завоеванные территории и противостоять нескончаемым угрозам со стороны сарацинов. И еще десятки тысяч воинов включились в крестовые походы. Движение это объединяло многие нации, однако во главе его стоял один народ, а точнее одна страна – Франция, именно во Франции первый призыв папы нашел столь горячий отклик. Дух тогдашней Франции определил общий характер и будущих крестовых походов, ибо их политические цели отвечали прежде всего интересам Франции. Государства крестоносцев, возникшие в Сирии, были по сути своей французскими колониями, поскольку итальянские торговые города – Генуя, Пиза и Венеция – не создали там надежных колониальных форпостов для своих экономических интересов. И хотя крестовые походы, по сути, были лишены национального духа и национальной завоевательной идеи, однако изначально тон им задавали романские народы, прежде всего французы. Средиземноморье было завоевано и заселено ими полностью. Французская культура, таким образом, проявляется и в том, что рыцари увязывали свой образ жизни и свои задачи с религиозными идеями и задачами крестовых походов: чисто мирские цели соединялись с религиозными установками, составлявшими сущность крестовых походов. Однако такой «симбиоз» был неизбежен с тех пор, как рыцарство начало с оружием в руках бороться за один из священных символов веры – гроб Господень, жертвуя ради этой борьбы решительно всем. В духовных рыцарских орденах этот сплав рыцарского образа жизни и жертвенности фанатичных христиан наиболее очевиден. Это были, по сути, монашеские ордена: они придерживались тех же правил, соблюдали обет целомудрия, послушания и бедности. Но при этом члены таких орденов хранили верность и своему рыцарскому предназначению – войне, хотя и не могли уже праздно размахивать своим оружием, например, просто охотиться, красоваться на турнире или улаживать мирские междоусобицы. Первые ордена такого рода были основаны иоаннитами и тамплиерами. В 1128 году у тамплиеров появились правила, определившие их образ жизни и порядок несения службы. Эти правила опирались на правила Святого Бенедикта, сформулированные Бернаром Клервоским, пылким вдохновителем идеи крестовых походов, и устанавливали монашеские и рыцарские обязанности братьев с учетом практического опыта пребывания в Святой земле первых крестоносцев. В трактате «Похвала новому рыцарству» Бернар так охарактеризовал сущность ордена: «Сие, скажу я вам, есть воинство, доныне миру неведомое, что неустанно ведет двойную битву во имя Божие: с врагом во плоти и крови и с духом скверны…» «Двойная битва», о которой говорил Бернар, определяет всю историю средневекового рыцарства и первоначальную природу будущего государства Немецкого ордена. Ведь, с одной стороны, ордену надлежало вести войну с оружием в руках, как подобает рыцарству, и одновременно осуществлять строительство государства, а с другой - служить вере, ибо военные и стратегические задачи сами по себе не имели смысла, а были подчинены религиозной идее. В отличие от тамплиеров, видевших свою изначальную миссию в военной защите паломников, орден иоаннитов возник на основе госпиталя. Первейшим долгом иоаннитов была любовь к ближнему, преисполненная жертвенности забота о больных и немощных, которые собственным здоровьем поплатились за свое пребывание на Святой земле. Служение ближнему с оружием в руках, как подобает рыцарям, добавилось к прочим обязанностям братьев позднее (и даже возобладало над ними). Однако за рыцарскими обязанностями орден никогда не забывал о высочайшем «долге любви», и именно благодаря этому достиг своей европейской значимости и завидного благосостояния. Те же задачи первоначально ставил перед собой и Немецкий рыцарский орден: забота о больных и христианское служение в сочетании с монашеской жизнью и военной службой. Германские народы, в том числе и немцы, вначале оказались в стороне от крестового движения (хотя среди участников первого крестового похода были фламандцы и паломники из Восточной Германии), поэтому и в создании двух крупнейших орденов немцы не участвовали. Но, в конце концов, Конрад III поддался «агитации» Бернара Клервоского, и в 1146-1147 годах немецкий народ тоже включился в крестовое движение. Однако по-настоящему ощутить тяготы этой наднациональной боевой миссии немецкому народу пришлось лишь тогда, когда во главе крестоносцев встал германский император Фридрих Барбаросса. Старый император скончался в 1190 году результате поистине трагического несчастного случая вдали от родины, так и не решив многочисленных внутренних задач своей страны. Осиротевшее германское воинство, лишенное героического предводителя, продолжило путь в Иерусалим, которым еще в 1187 году снова завладели неверные. Здесь, уже начиная с первой половины XII века, существовал госпиталь для германских паломников, но когда Иерусалим пал, крестоносцы лишились и госпиталя. Болезни одолевали обезглавленное германское войско в акконском лагере, и в 1190 году горожане из Нижней Саксонии – из Бремена и Любека – основали в Святой земле госпиталь, посвятив себя благому делу – уходу за больными. Сын императора, герцог Фридрих Швабский, возглавивший после смерти отца германское войско, таявшее буквально на глазах, покровительствовал новому начинанию. Одобрил его и папа Клементий III, взяв под свою защиту. Через семь лет снова пробил печальный час для истории Германской империи, возвестивший о внезапной смерти императора Генриха VI, и уже новое императорское войско вынуждено было возвращаться на родину; тогда германские князья, собравшиеся в Акконе, решили преобразовать основанный в 1190 году госпиталь в духовный рыцарский орден (1198 год). Его первым магистром стал Генрих Вальпот. Таким образом, Немецкий орден повторил путь ордена иоаннитов; сохранились в ордене и правила иоаннитов, касавшиеся заботы о больных. А для нового круга задач – рыцарской борьбы – орден позаимствовал правила тамплиеров. Год спустя папа Иннокентий III подтвердил братьям Немецкого «дома» «учреждение ордена по образцу тамплиеров в части, касающейся духовных лиц и рыцарей, и по примеру иоаннитов в отношении заботы о больных и страждущих». Созданный по образу и подобию своих старших собратьев и ничуть не менее значимый, чем они, Немецкий орден, однако, уступал им численностью и силой. Те же, в свою очередь, находились под непосредственным влиянием французов, и именно тамплиерам вскоре удалось установить связи с французской знатью. Однако по сути своей эти ордена не были национальными: члены их были выходцами из всех стран Западной Европы. Их богатства накапливались главным образом в самой Святой земле, однако орденские владения были разбросаны по всей Европе, и повсюду князья, рыцари и все, кто мог что-нибудь предложить, состязались в передаче ордену имущества или привилегий, которые надлежало пустить в дело в случае войны с сарацинами. Другое дело Немецкий орден. Конечно, он во многом следовал примеру старших орденов. И ему досталось немалое имущество по всему Средиземноморью, и он принимал в свои ряды французских рыцарей, особенно в ранний период своей истории, а позднее – еще и потомков древних прусских родов. И все- таки он отличался от других орденов тем, что строился на национальной основе; это впоследствии и определило его сущность и место в истории. Сама история создания ордена внесла эти «ограничения». Ведь крестовыми походами правил не только дух европейского и христианского единства, и далеко не во всех государствах, пославших на Восток своих крестоносцев, соседствовали между собой разные народности и расы. Теперь же столь тесное соседство представителей отдельных стран заставляло их острее чувствовать национальные различия, которые вскоре стали восприниматься как противоречия. И хотя летописец времен первого крестового похода сообщал, что «даже говоря на разных языках, были мы все братьями в любви к Господу и частицами единой души», различия между выходцами из разных стран ощущались все острее, в том числе духовные и культурные, чего не могли не заметить французы и немцы. Территориально представителей разных народов разделяли улицы и стены домов, в которых они располагались на постой, а юридически - уставы. У них были собственные церкви и собственные госпитали. И Немецкий госпиталь не был исключением, даже наоборот, его национальное происхождение очевидно уже из названия – «Немецкий госпиталь Святой Марии Иерусалимской», как, впрочем, и происхождение аналогичных учреждений генуэзцев, французов и представителей других стран. Название госпиталя перешло и к ордену; так братья из «дома» Немецкого госпиталя Святой Марии Иерусалимской сохранили название своего народа в имени ордена, который в свое время назывался просто «Орден немцев». Чисто формальное на первый взгляд изменение названия имело, тем не менее, глубокий смысл в силу конкретных обстоятельств, сопутствовавших появлению ордена. Он появился на чужбине, в тяжкую пору, когда немцы потеряли двух императоров, и с самого начала жил судьбами своего народа, которые тогда имели мало общего с международным сообществом крестоносцев. Сознательно или нет, но Немецкий орден выбрал иной путь, нежели два его старших собрата: благодаря своему немецкому названию он зашагал в ногу с историей собственного народа. Тамплиеры, или храмовники, получили свое название в честь храма царя Соломона, иоанниты – в честь Иоанна- Крестителя, таким образом, в названиях обоих орденов присутствуют христианские символы; для братьев нового ордена этим символом стало имя Девы Марии, которую они особенно чтили. Но, кроме того, это был единственный орден, увековечивший в своем названии имя немецкого народа, породившего его основателей и братьев. Участие герцога Фридриха Швабского обеспечило новому ордену благосклонность и помощь дома Гогенштауфенов. Уже в самый час своего рождения орден был глубоко связан с судьбой Немецкой империи. Несмотря на обязательства перед папой (которые были у всех духовных орденов), Немецкий орден до самого конца хранил верность дому Гогенштауфенов, а позднее - и другим германским королям. Он служил вере и идеалам монашеской жизни вообще, но служил как германский орден, не утрачивая фактической связи со своим народом и империей. Давая обет при вступлении в орден, братья порывали иные связи с миром, лишаясь семьи, родины и имущества, однако имя ордена и его историческая миссия глубже и теснее связывали их с германским народом и его империей, для которой им предстояло вскоре завоевать новые восточные земли. Так, благодаря первому превращению братства – из немецкого госпиталя в немецкий рыцарский орден, - и начал складываться характер нового орденского государства. Где бы ни собирался теперь орден реализовать свою политическую волю, его государству, в отличие от государств крестоносцев, необходим был национальный характер как руководящее и созидающее начало. Подтверждение тому и Трансильвания, и Пруссия. Однако чтобы понять отношения между орденом и его государством выглядели изнутри, необходимо задуматься о структуре братства. Жизнь братьев протекала согласно правилам, перенятым у тамплиеров. Вскоре, очевидно, братья скорректировали эти правила, сообразуясь с собственным опытом, а с началом прусских завоеваний правила уже нуждались в новой систематизации. И все же по смыслу, а зачастую и по своим формулировкам, они повсеместно тяготеют к «оригиналу». Правила тамплиеров, в свою очередь, представляли собой развернутую формулировку старых правил Святого Бенедикта, на которых основывалась вся монашеская жизнь Западной Европы. Собственно, весь образ жизни немецких братьев определялся положениями романского образца. Три монашеских обета - чистоты, бедности и послушания – заставляли братьев отказаться от любых связей родства и плоти. Семья и родина более ничего для них не значили. Они были готовы выполнять любую задачу, поставленную орденом, а вся их жизнь была сплошной службой, которая не предполагала отставки. Именно эта готовность к служению и сделала возможными дальнейшие победы рыцарского ордена; без нее не было бы и орденского государства в Пруссии. Как глубока была пропасть, что отделяла братьев от внешнего мира, но как тесны были внутренние связи! Радость и величие братства царили среди рыцарей, делая их жизнь богаче. Ибо жизнь эта состояла не только из внешних проявлений - ухода за больными и военной службы во исполнение христианского долга, основной в ордене была духовная жизнь, основанная на силе христианской веры. Подтверждением тому служит глава из правил ордена, озаглавленная: «О том, что братьям надлежит жить в братской любви». Она гласит: «Всем братьям надлежит относиться друг к другу так, чтобы не утратило слово «брат» своего нежного звучания, обратившись в грубое, и надобно к тому прилагать усилия, чтобы жить в братской любви и согласии, поддерживая дух кротости, и чтобы по праву можно было сказать о них: как хороша и радостна их общая жизнь.» И при этом, по природе своей, это было суровое мужское братство. Права, определявшие уклад жизни, были у всех одни и те же (насколько позволяли те или иные должностные обязанности). И пища у всех братьев была одинаковой. Понятие братского христианского служения приобретало особый смысл, как только оно переносилось на отношения между руководителями и подчиненными. Первые занимали определенные должности, а потому на них лежала высокая ответственность и гораздо больше обязанностей. Верховный магистр «стоит над всеми прочими и должен подавать пример добрых дел всем братьям». Братья же, обремененные должностями, большими или малыми, «должны стараться быть добросердечны и рассудительны, давая или не давая другим братьям то, что им причитается». Если сравнить правила тамплиеров и Немецкого ордена, то станет очевидно, что в Немецком ордене понятие «должностные лица» трактуется гораздо шире. Помимо христианского долга и монашеского служения в общепринятом смысле слова, это понятие получило вполне конкретное содержание, непосредственно приложимое к иерархии и административной структуре ордена. В главе «О скромности должностных лиц» о них говорится, что «и себя им надлежит считать более слугами других, нежели их господами». Это звучит уже совершенно «по-прусски». Собственно, эта глава действительно имеет самое прямое отношение к прусскому государству: перед нами взлелеянный христианской, бенедиктинской традицией зародыш понимания службы и служения, перенесенный Немецким орденом прямо в государственную плоскость. Именно с таким пониманием службы орден строил свое прусское государство и создавал образец государственного поведения, которое в контексте истории точнее всего может быть охарактеризовано как «прусское». В центре понятия службы, формулируемого орденом, стоит послушание. Оно является одной из трех составляющих монашеского обета, даваемого братьями-рыцарями. Глава «О послушании, к которому братьям надлежит стремиться» утверждала, что «братьям надлежит жить в послушании и во всем преломлять свою волю». В руке магистра были розга и жезл: жезл – чтобы поддерживать слабых, розга же затем, чтобы «карал он за всякое непослушание с усердием справедливости». Modestia et disciplina – скромность и послушание, как гласит закон ордена, должны исповедовать должностные лица. Однако в «послушании» этом не было ничего немецкого, а, скорее, что-то бенедиктинское или даже римское, это была «дисциплина». Здесь за норму был принят такой образец поведения, который мало общего имел с немецким пониманием верности и повиновения, а был порожден христианскими, а точнее, римскими, жизненными реалиями. Лишенные каких бы то ни было связей с «миром», объединенные между собой чувством христианского братства и суровым послушанием, выполняли братья свою собственную задачу – с оружием в руках боролись за христианскую веру. Каждому, кто намеревался дать обет, вменялось в обязанность «защищать от врагов Святую землю и другие земли, подчиненные ордену». Наиболее ярко сущность ордена проявляется в преамбуле, предваряющей правила ордена. Братьев же она рисует наследниками благородных библейских воинов. «Наследуя традиции этой борьбы, Святой рыцарский орден Госпиталя Святой Марии Иерусалимской приложил немало усилий к тому, чтобы его украшали собой некоторые почтенные члены. Ибо они рыцари, избранные воины, что из любви к закону и отечеству истребляют врагов веры своей властной рукой. Движимые чувством безграничной любви, принимают они гостей, паломников и бедняков. И трудятся они в госпитале, отдавая страждущим свою доброту и весь свой душевный пыл.» Братья были «рыцарями, избранными воинами». А потому рыцарская служба, война против язычников была самой главной, самой насущной задачей. Именно ею и определялся «мужской» характер ордена. Благодаря ей обет послушания и приобрел столь важное значение. Преломление собственной воли не было для члена ордена некоей аскезой, но означало активность и усиление воли общины. «Ибо, щадя строптивых, ослабевает и сам орден,» - гласили правила. И подобно тому, как обет бедности, даваемый каждым членом ордена, увеличивал богатство общины, так и монашеское послушание повышало военную мощь ордена, как можно понять из предписаний относительно военного похода, расположения лагеря и ведения боя. Отказ от личной воли означал максимальное усиление воли общины. Такого рода перераспределение волевой энергии непосредственно вытекало из внутренней структуры ордена. Братьям недостаточно было просто служить идее, они желали, чтобы эта идея победила и обрела власть. Было бы странно, если бы толпа рыцарей, у которых ничего нет, кроме веры, готовности к жертве и служению и общей воли, подкрепляемой лишь послушанием, не имела еще и воли к власти. Служа идее, которой они принесли обет верности, братья добивались также власти своего ордена. Из самой сущности рыцарского ордена вытекала политическая установка, целью которой была власть. Эта коллективная воля к власти была присуща всем рыцарским орденам, однако в наднациональных рыцарских орденах она выражалась иначе, нежели в Немецком ордене. Иоаннитам и тамплиерам удалось остаться в стороне от феодальной «пирамиды», выстроенной в Святой Земле почти совершенно, это уберегло их от ленной или духовной зависимости. То есть, эти ордена фактически выстроили свои государства; в Сирии, правда, государство так и не было образовано, поскольку даже для средневекового государства необходимо единство территории, населения и правовой системы, которого там никогда не было. Но орден иоаннитов нажил внушительную недвижимость и разросся до значительных размеров. На исходе средних веков, когда европейцы начали отступать под нажимом турок через Кипр, Родос и Мальту, иоанниты попытались взять эти отходные пути под защиту своего государства. У тамплиеров же были мощные финансовые связи, и с помощью этой набирающей силу державы – державы денег -они сами намеревались стать силой; они были скорее банкирами, чем рыцарями или монахами, и весьма преуспевали, пока король Филипп Французский, заручившись авторитетом папы, не возбудил против них судебный процесс, в результате чего деньги потекли уже в его карман. И лишь Немецкий орден, еще только делая первые шаги в истории, уверенно и дальновидно направил сосредоточенную внутри него коллективную волю на создание государства. И коллективная воля не задохнулась в коллективном эгоизме, жаждущем власти, а взяла курс на государство. Предпосылки к этому заложены в самой природе ордена. Национальные ограничения, существовавшие в ордене, с самого начала повлияли на его политические амбиции, подчинив их задачам Германии. Поэтому создаваемое орденом государство переместилось из Средиземноморья, охваченного крестовыми походами, в земли, максимально приближенные к ареалу жизни немцев. Таким образом, орден с самого своего основания служил империи. В рамках собственного государственного образования орден участвовал в продвижении немецкого народа на восток, направляя часть потоков в свои земли. Едва появившись, Немецкий орден удалился от международных орденов, теперь же он устранял ненемецкие элементы своей структуры. Ибо все чуждое немецкому менталитету – отсутствие связей с родней и родиной, полное подчинение, безвольное послушание – настолько изменились, соприкоснувшись с жизнью немецких переселенцев в процессе строительства государства для немцев, что, став конструктивными деталями этого самого государства, придало «конструкции» крепость и ясность, неведомые средневековой Германии. Потому прусское государство Немецкого ордена, как и норманнское государство Фридриха II, производит впечатление «современного», хотя вовсе таковым не являлось. Скорее, ордену удалось задействовать понятие службы и служения, нашедшее, в конце концов, применение внутри негосударственного сюзеренного владения ордена, и саму административную систему в качестве несущей конструкции своего государства. Сделавшись в Пруссии настоящим сюзереном и заручившись соответствующими правами, орден должен был теперь лишь перенести собственный административный аппарат, созданный для обслуживания владений в Святой земле, а также германских и романских владений, в свои новые земли, наделенные уже государственными правами, чтобы он немедленно начал функционировать уже как «государственная администрация». Каждый комтур не только распоряжался орденской собственностью в своем округе, но и руководил окружной администрацией, повышал налоги и принимал доходы с регалий. Зато непосредственно в отношении орденского государства это понятие службы было неприменимо. Служба имела ценность лишь внутри братства, ибо лишь здесь она была служением идее ордена: борьбе против язычников, врагов христианской веры. Этой задаче была подчинена вся орденская собственность, которая рассматривалась как средство для ее реализации. Крупная помещичья собственность ордена в Германии и других областях была призвана доставлять средства для ведения войны в Святой земле; владения, появившиеся в Пруссии, должны были служить христианизации языческих земель и народов, а государство, созданное орденом, стало миссионерским. Так идея ордена завладела и государством, став для него основной государственной идеей. Таким образом, братство вело себя в отношении этого государства как настоящий господин. Служба и служение относились к высшему долгу внутри братства, как гласили правила ордена, однако не имели отношения к подданным или «государству». Таким образом, отношение должностных лиц ордена к своим служебным обязанностям отличалось от того, что характерно для чиновничьего государства нового времени; оно целиком и полностью укладывается в государственное мышление средневекового немца. Другое дело, как же функционировала в реальности четкая иерархическая конструкция ордена, включив в себя немецкий народ, проведя колонизацию Восточной Германии, даже под влиянием жизни собственного народа. Отказ от собственных интересов и личного обогащения, строгое послушание, ежегодный отчет должностных лиц ордена в исполнении своих обязанностей, на время которого они слагали с себя полномочия, четко выстроенная иерархическая и административная система – все это орден на правах сюзерена применил в своем прусском государстве. Кроме покоренных местных народов, эта четкая и совершенная структура заполнялась и немецким населением, которое и придало прусскому государству его неповторимый немецкий характер. Без этой составляющей земли ордена никогда не стали бы немецкими. Коренное население Германии активно разрасталось, и, лишь приникнув к этому животворному источнику, орден направил прусские земли по уникальному пути политического развития и осуществил возложенную на него Германией миссию, к которой был призван с момента своего рождения. При этом сам Немецкий орден был ограничен в своем историческом росте. Братьям удалось сформировать рубежи государства и путем колонизации заполнить его немецким этносом. Но ордену не дано было разрастаться вместе с народом. Братья были оторваны от семьи и родины, а потому и потомства, родившегося здесь же, в Пруссии, у них быть не могло; орден пополнялся за счет отпрысков дворянских родов, которые прибывали в Пруссию из старых германских областей; они так и оставались вне народа, вне этого немецко-прусского сплава, созданного самой жизнью. Братья могли искусно править своим государством, но служить ему непосредственно, как, впрочем, и своим подданным, они не могли, поскольку служили ордену, то есть идее, борьбе за христианскую веру, и не более того. Они так и не встали на путь чисто государственной политики, и, поэтому, не смогли удержать власть над своими прусско-германскими подданными. Конец государства, созданного орденом, был предрешен уже в начале его существования. Сущность прусского орденского государства определяется неким конструктивным элементом. Между моментом рождения и моментом смерти государство прошло три стадии: неслыханный рост, зрелость и неизбежная гибель. И если сравнить это государство с организмом, прожившим 300-летнюю историю, которую определяет неизбежный ход событий и творят не единицы, а целое братство, то возникает резонный вопрос: каков вклад отдельной личности в дело ордена? И действительно ли в истории ордена есть место лишь величию общины, или были в истории ордена и великие одиночки? Уже сам характер средневековых источников загоняет ответ в определенные рамки. Новейшая история непосредственно и живо повествует о творцах исторического процесса, но при этом от нас, как правило, ускользают своеобразная индивидуальность средневековых образов и их неповторимая сущность. Виной такому фрагментарному пониманию не только временная дистанция и скудость дошедших до нас источников. Стандартный характер двух основных групп источников – летописей и документов – не позволяет нам рассматривать людей того времени во всей многогранности их бытия, их планов и поступков, со всеми их человеческими слабостями. Летописи сообщают нам чересчур многое, ориентируясь лишь на субъективное мнение своего составителя, словно пропуская историю через сито, а что в нем осталось, нам так и не узнать. Документы же, объективно фиксируя определенные факты, почти не оставляют места для личного взгляда. Тем не менее, именно летописи и документы являются важнейшим строительным материалом нашего исторического повествования о государстве Немецкого ордена, а о более поздних событиях - начиная с XV века - рассказывает обширная письменная корреспонденция и подробные отчеты, сообщая, в том числе, и о более интимных событиях. Как, однако, хрупок материал, из которого складывается картина жизни! Это дела, по которым потомки узнают историческую личность. Однако в Немецком ордене существовало лишь общее дело братства. Ведь не один единственный человек создал орден, управлял его государством, определял эту общую судьбу, намечая развитие тех или иных областей жизни. Закон ордена, братские обязательства стояли над всеми, кто носил орденские одежды, отнимая у каждого из них часть его сокровенной сущности, чтобы он мог возвыситься над собой, включившись в дело служения ордену и его государству, в дело, над которым трудились сообща и которое было не под силу одиночке. Правила ордена распространялись и на верховных магистров, подчиняя их коллективной воле братства. В отличие от правил бенедиктинцев, которые оставляли главе ордена немало свободы для проявления лидерских качеств, устав тамплиеров значительно сужал полномочия магистра. Следуя уставу ордена тамплиеров, правила Немецкого ордена налагают ответственность не на верховного магистра, а на конвент ордена, то есть на само братство. Обладая немалыми полномочиями, верховный магистр, тем не менее, зависел от мнения конвента в вопросах собственности и трактовки устава. Необходимость заручиться согласием конвента категорически предписывалась орденскими документами не только верховному магистру; аналогичная схема действовала и в комтуриях: комтуру необходимо было согласие местного конвента. При этом речь шла вовсе не о зависимости руководства ордена от парламентского большинства, а о том, что «совету лучших из всех присутствующих братьев должны последовать магистр и его заместители». Правила ордена предписывали магистру внимать советам «смотря не по множеству братьев, а по их благочестию, опытности, почтенности и благоразумию». А с другой стороны, верховный магистр настолько зависел от капитула, что обязан был предстать перед ним по первому зову. Один из законов конца XIII века так описывает случай троекратного неповиновения этому требованию: «Стал он непокорен, и никому не следует ему подчиняться». Полномочия верховного магистра ограничивались чисто внешне, но и внутренне он не был свободен в принятии решений. Законы жизни общины не укладывались в рамки отдельных судеб. Община постоянно обновлялась за счет тех, кто вступал в ее ряды, она менялась, потому что менялись времена и сменялись поколения. Однако она не намеревалась порывать со своим прошлым, даже если бы это могло послужить продлению ее жизни, предпочитая совершенствоваться согласно внутренним законам. По сложившейся традиции, каждое дело ордена складывалось из согласованных действий многих людей. Поступки одиночек ничего не решали. Эти внутренние законы и стали причиной краха верховного магистра Генриха фон Плауэна. История показывает, что эти черты были присущи всем общинам. Традиции курии и кардинальской иезуитской школы не только ограничивали власть папы, но и формировали его волю. Каждый настоятель следовал внешним, формальным, и внутренним законам своего монастыря. История Немецкого ордена также ни минуты не определялась верховным магистром единолично, но неизменно - сплоченностью всех сил, объединенных в общину. От вас ускользнет сущность политического сообщества, если за внутренним законом его существования вы не увидите задач его вождей и того взаимодействия, благодаря которому вожди и сообщество формируют друг друга: в результате даже последний винтик этого сложного механизма оказывает свое влияние на процесс «обточки». Насколько тот или иной магистр отвечал требованиям своего временного в истории ордена, является ли он в полной мере выразителем этих требований в общеисторическом контексте – вот чем определяется его место в истории ордена в целом. Верховные магистры – это часть целого, называемого Немецким орденом, и одновременно наиболее яркие выразители этого целого. Они – воплощение общины, которая поставила их во главе. Закон не дозволял им быть лишь самими собой, но и на более высоком уровне они представляли это целое, называемое общиной, над которым их возвышает только звание магистра. Все вышесказанное не относится лишь к одному верховному магистру - Генриху фон Плауэну. Он - одиночка, и законы братства на него не распространяются. Но благодаря этому он даже еще глубже отражает сущность ордена, который возглавил в тот трагический момент истории, когда прусское государство находилось между жизнью и смертью. Там, где царил закон общины, вожди ордена являлись ярчайшими выразителями его сути: Герман Зальцский, направивший развитие только что появившегося ордена на создание государства; Лютер Брауншвейгский, направивший внутренние силы прусских земель на достижение величайшего расцвета; Винрих Книпродский, в полной мере представлявший внешнеполитическое могущество ордена; Генрих фон Плауэн, противопоставивший себя ордену во имя спасения государства; Альбрехт Бранденбургский, превративший государство духовного ордена в западное герцогство. Никто не будет отрицать величия и других верховных магистров. Однако эти пятеро стояли во главе ордена в моменты принятия исторических решений. Поэтому более, чем остальные, они отражают в себе историю ордена и его прусского государства. Биография каждого из них складывается из того, насколько он связан с традицией, законом и братством и что сделал он для того высшего единства, которое он воплощает. История великих орденских вождей – это еще и великая история Немецкого ордена. Герман Зальский Старейшей областью во владении Немецкого ордена в Германии была Тюрингия, где находилась самая первая резиденция ордена и старейшая его комтурия - Галле. Со временем орден прирос еще восемью областями, каждая из которых, в зависимости от размера и значимости, делилась на определенное число комтурий. Но из присоединенных позднее областей ни одной так не обязан Немецкий орден своим расцветом, как Тюрингии, в состав которой входили и сердцевинные германские земли, и вновь заселенные – расположенные в среднем и верхнем течении Эльбы. Германский госпиталь, еще не ставший тогда орденом, уже имел свое отделение в Галле. Отсюда велись переговоры с герцогом Конрадом Мазовецким относительно Кульмской земли [1]. Большинство братьев ордена, паломников и поселенцев, первыми включившихся в борьбу за языческую Пруссию, также были родом из Тюрингии и земель вдоль Эльбы. Ландграф Герман Тюрингский, как, впрочем, и другие саксонско-тюрингские светские и духовные правители, участвовал в создании Немецкого царского ордена в Акконе в 1198 году; к тому же он активно способствовал возведению на германский престол «апулийского младенца», молодого Фридриха Гогенштауфена; его связывали родственные отношения с Андреасом II Венгерским. Таким образом, множество путей, на которых ордену предстояли в будущем первые большие успехи, проходило через Тюрингию. А еще Тюрингия была родиной верховного магистра Германа Зальцского, который, судя по всему, принадлежал к аристократическому роду, проживавшему в Лангензальце. Однако никаких документов, подтверждающих это, до нас не дошло, как, впрочем, и каких-либо рассказов о его юности; а между тем именно этот человек, стоя у самых истоков ордена, поднял его до уровня великих исторических достижений. Впервые он упоминается в летописях 1209 года уже в должности магистра, которую он занимал на протяжении 30 лет, ведя орден через исторические перипетии своего времени. Он четвертый по счету глава молодого тогда еще ордена. Длившееся два года путешествие по Армении, Кипру и Палестине позволило Герману Зальцскому, только что избранному тогда верховным магистром, основательно углубить знание того географического пространства, которое орден в те времена еще считал своей единственной целью. Тогда же был сделан некий подарок, имевший далее для ордена принципиальное значение. В 1211 году король Андреас Венгерский передал ему местность в Бургенланде, в Трансильвании, точно ее обозначив и снабдив рядом важных прав, за это братья взялись защищать границы от языческого валахского народа - куманов [2]. Подаренная территория располагалась на восточной границе Венгрии - а через Венгрию крестоносцы шли транзитом на Сирию – и была нужна ордену для выполнения его задач в Святой земле и Средиземноморье. Прежде всего, важно было занять надлежащее место среди двух старших рыцарских орденов и добиться от папы всех возможных привилегий, которые облегчили бы военную жизнь ордена в Святой земле. Помощь светских и духовных властей молодому Немецкому ордену вызвала подозрения у тамплиеров и иоаннитов, которые сперва весьма дружественно были настроены по отношению к своему акконскому крестнику. Разразилась даже настоящая битва с тамплиерами за право носить белый орденский плащ. Иоанниты же, у которых было право надзора за Немецким госпиталем Святой Марии Иерусалимской, считали, что то же право у них есть и в отношении нового рыцарского ордена. Но в качестве противовеса такому неприятию - которое к моменту похода опального императора Фридриха II вполне могло решить исход великого поединка между ним и папой – братьям удалось выхлопотать для себя у церкви особый правовой статус рыцарского ордена. Папа Иннокентий III весьма благосклонно отнесся к желанию братьев и в 1199 году подтвердил изменение статуса братства. Однако по-настоящему орден добился своего лишь при его преемнике, Гонориусе III (1216-1227 гг.), в правление которого орден, согласно 113 папским буллам, был наделен теми же привилегиями, что и старшие его собратья, а если верить многим другим документам, то и еще кое-какими правами. Эти привилегии еще крепче связали Немецкий орден с церковью и папой, но при этом и с домом Гогенштауфенов орден сохранял все те же близкие отношения, что и в момент своего образования. Вскоре после первой встречи верховного магистра с молодым императором в Германии Фридрих II внял просьбам Германа Зальцского и в 1217 году уравнял Немецкий орден с тамплиерами и иоаннитами. Так орден сразу же нагнал их на пути к власти и славе, по которому те продвигались уже довольно долго и успешно, вооруженные разнообразными связями на международном уровне. Лавируя между папой и императором (один был его духовным господином, а другой – могущественным светским покровителем) орден укреплял свои позиции. Над этим и трудился Герман первые десять лет своей магистерской деятельности, пытаясь поставить орден наравне с тамплиерами и иоаннитами, чтобы он более не отставал от двух своих старших собратьев. Рубежи деятельности верховного магистра определялись тесным, но постоянно расширяющимся жизненным пространством монашеского рыцарского братства. Однако, действуя успешно и приумножая тем привилегии и владения, а также и власть ордена, сам Герман Зальцский подступал все ближе к большой политике, пока не оказался в главном фокусе событий. В те несколько месяцев, что прошли с момента избрания Генриха VII, сына Фридриха II, до его коронования на римский императорский престол 22 ноября 1220 года, Фридрих впервые направил Германа Зальцского к папе в качестве посредника. Оправдывая избрание Генриха, подготавливая принятие им императорской короны из рук Гонория III, Герман Зальцский стал посредником и примирителем между молодым германским королем и седовласым папой. Это было нечто большее, чем просто единовременная политическая акция: благодаря ей Герман Зальцский играл весьма важную для того времени роль и, таким образом, вошел в историю. Итак, посредническую миссию было рекомендовано поручить главе ордена, образованного при содействии императорского дома и пользовавшегося несомненной благосклонностью папской курии. Но эта связующая нить между двумя правящими силами Европы возникла не случайно. Ведь орден соединял в себе светское и духовное начала: он был одновременно и монашеским, и рыцарским, и к тому же с германскими корнями. Поэтому, с одной стороны, ему приходилось держать последний ответ перед папой, а с другой – перед императором, ибо мнение света, которое представлял каждый из двух, было важно для ордена с его двойственной природой. Такова была участь всех рыцарских орденов – стоять между духовной и светской властью. Но Немецкий орден особенно остро ощущал тяжесть этого положения, а для его верховного магистра Германа Зальцского оно стало поистине глубочайшей трагедией. Ведь монашеское и рыцарское сливались в ордене воедино, а единство это было невозможно без равновесия между духовной и светской властью в европейском христианстве. Это равновесие, основанное на глубочайшей многовековой связи между светской и духовной властью, впервые пошатнулось, когда началось противостояние между Генрихом IV и Григорием VII, и окончательно нарушилось в эпоху поздних Гогенштауфенов, похоронив и просуществовавшее несколько веков творение Германа Зальцского. Власть духовная и власть светская вступили в одну из самых страшных битв в истории: у каждой был свой меч, и, служа разным целям, мечи эти были направлены друг против друга. В 1220 году, осуществляя в качестве магистра Немецкого ордена посольскую миссию, Герман стал участником этой борьбы, которая поначалу велась лишь на ощупь. Вскоре он занял вполне осознанную позицию в споре двух сил; свою задачу он видел в сохранении и (если дойдет до разрыва) в восстановлении их единства. И, выполняя эту свою задачу, Герман постепенно превратился в большого дипломата, единственного, кто отважился оказаться между императором и папой, не боясь быть растоптанным в их поединке. Орден основывался на идее соединения духовной и мирской жизни, именно этой идеей руководствовался Герман на протяжении 20 лет, не жалея сил ради ее воплощения. Мирным путем вернув Иерусалим христианству, отвергнутый церковью император, по совету верховного магистра, увенчал себя королевской короной Иерусалима; тогда в одном из посланий Герман писал о себе, что он тот, «кто чтит церковь и империю и стремится возвысить и то, и другое». Таким он и был, такими были его политические убеждения. Он воспринимал обе власти – империю и церковь – как единство и всю жизнь неустанно боролся за его сохранение. Борьба эта, которая в сущности уже была безнадежно проиграна, составляла для него – как следует из вышеприведенных слов, видимо, обращенных к единомышленнику кардиналу, – суть его жизненной задачи. Однако с точки зрения конкретной политики это означало, прежде всего, борьбу за императора, верным сподвижником которого Герман всегда являлся. Ибо, как явствовало из происхождения самого магистра и его ордена, немецкого и по названию, и по сути, они принадлежали к лагерю императора и отсюда осуществляли поддержание системы, на которой базировался и сам орден. Герман никогда не сожалел о том, что принял сторону императора; о чистоте его убеждений и его большой человечности тем более свидетельствует то, что он снискал к себе доверие римской курии. В одном из немногих дошедших до нас писем Германа он невольно проговаривается о том, как ему удается влиять на императора: «Я приводил ему множество здравых доводов, и это его убеждало…». Из этих слов понятно, почему при столь прохладной и ровной атмосфере, которая царила при дворе Фридриха II, именно Герман стал советником императора. К тому же это отчасти раскрывает природу верховного магистра и его ордена, хотя нам по-прежнему не ясно, кто же на кого оказывал решающее воздействие: вождь - на свою свиту или свита - на вождя. Но, так или иначе, в великом споре между императором и папой Герман действовал с холодным политическим расчетом, каждый раз учитывая возможное развитие событий, - этим и был силен трезвый, ясный рассудок, управлявший орденом и его прусским государством. Государственные взгляды сочетались в верховном магистре со страстной и жертвенной преданностью идее и цели, не доступной простому пониманию. Неустанно трудился он ради того мира, целостность которого, по его мнению, заключалось в единении империи и церкви. По мере углубления Германа в эти задачи, его отношения с орденом начали меняться. В 1220 году ему как верховному магистру было дано разовое поручение, определившее дело всей его жизни. Чем больше он оказывался вовлеченным в великий спор между двумя правителями, тем влиятельнее становился он сам и тем полезнее для ордена, одежды которого носил. Дело было уже не в ордене с его двойственной духовно- светской природой, сделавшем Германа посредником между императором и папой, а в том, что его немаловажная роль в отношениях между двумя властями была полезна ордену. Герман употребил свое влияние на то, чтобы, пользуясь покровительством и императора, и папы, возвеличить Немецкий орден. Итак, его энергия служила единению церкви с империей, а его влияние – ордену. Впервые это стало очевидно во время переговоров 1220 года. Тогда Фридрих, в благодарность верховному магистру за его труды, решил в день коронования его императорской короной испросить у папы в качестве подарка разрешения для братьев Немецкого ордена на ношение белого плаща. На деле же благодаря привилегиям, дарованным Гонориусом III, уже через несколько лет орден смог решить один болезненный для него вопрос. Впрочем, немалые привилегии, дарованные папой ордену в то время, были обусловлены тем, что верховный магистр уже добился первых успехов в большой политике. Суть этой политики сводилась к посреднической миссии. Однако деятельность Германа Зальцского этим отнюдь не ограничивалась. Он не мог довольствоваться лишь смягчением противоречий на благо общего мира, он жаждал единения власти духовной и власти мирской, чтобы мечи их, которым надлежит владеть землями, вместе стояли на страже. И если конечным смыслом этой политической концепции являлось единство мира, то для осуществления промежуточных задач требовались не посредничество и компромисс, а нечто совсем другое: борьба и власть. Герман прекрасно понимал необходимость власти, вот почему он дал вовлечь себя в эту борьбу между императором и папой. Мысль о необходимости власти просматривается в словах Германа о его стремлении «возвысить и то, и другое». Стремление к господству стало определяющим и для тогдашней политики ордена, направив его усилия на создание автономного государства в Трансильвании, а потом в Пруссии. Вот почему с 1223 года бургенландский вопрос принял такой оборот. Великая миссия на какое-то время объединил императора и папу, чтобы потом окончательно развести их в разные стороны: планировался крестовый поход в Святую землю для освобождения в очередной раз утраченного в 1187 году Иерусалима. После коронации в Ахене Фридрих II, переполненный чувствами, принял крест, приговорив тем самым к гибели себя и королевский дом. В последний момент еще оставалась некоторая надежда, что молодой король отправится в крестовый поход, и папа вынужден был придерживаться королевской политики. Но никто так не ждал выполнения королевского обещания, как верховный магистр Немецкого ордена, жизнь которого тоже была отдана борьбе за Святую землю. В вопросе о крестовом походе совершенно неожиданно появился другой важный аспект: граф Генрих Шверинский взял в плен датского короля Вальдемара, а те, кто стояли у руля Германской империи, решили воспользоваться этим для ослабления датских позиций на Балтийском море. Но поскольку за датчанина вступился папа, желая заполучить его для крестового похода, потребовались многосторонние переговоры, вести которые был призван верховный магистр Немецкого ордена. Выполняя поручения императора и посещая курию по тем или иным вопросам, Герман фон Зальца быстро и энергично - как выяснилось, даже слишком быстро - форсировал легализацию орденского владения в Бургенланде. Король Андреас Венгерский, преподнося в 1211 году Бургенланд в дар ордену, рассчитывал, что орденское войско включится в защиту венгерских границ от язычников куманов; к тому же это был благочестивый дар, который приумножал владения ордена и служил, таким образом, Святой земле. И хотя ордену были даны широкие права и поставлены особые задачи по охране венгерской границы, эти земли по- прежнему оставались лишь даром, подобно прочим доставшимся ордену землям в Средиземноморье и Германии. Более десяти лет и сами братья относились к нему так же. Потом верховный магистр решил придать этому владению несколько иной характер. Подобно другим рыцарским орденам, Немецкий орден обладал особым статусом в рамках церковной иерархии и юрисдикции. Вот этот особый статус и стал предметом его заботы. В результате экземции [3] владения ордена перестали делиться на епископства и провинции, как предписывала церковь, а целиком перешли под власть папы; братья вышли из-под юрисдикции епископа, получив право самостоятельно проводить богослужение в орденских церквах и взимать десятину вместо епископа, - одним словом, церковная структура понесла серьезный ущерб, поскольку орден разрастался и богател, упрочивая тем самым положение папы по отношению к епископату. Папа всячески поддерживал наступление ордена к их общей пользе. Поначалу венгерское духовенство легко смирилось с этим особым статусом братьев. В 1213 году епископ Трансильванский предоставил им право десятины. Он не слишком об этом задумывался, пока речь шла лишь об особом статусе братьев ордена, прежде всего священников, о некоторой части орденских церквей и не сулящих особого дохода землях. Но положение вскоре изменилось. В Трансильвании орден включился в процесс германской колонизации: еще несколькими десятилетиями раньше мощная волна колонизации достигла восточных рубежей Венгерской империи. Орден тоже стал наводнять Бургенланд переселенцами из Германии. При этом братья лишь продолжили то, что уже было начато до них. Об этом свидетельствует и тот факт, что лишь через год после своего прибытия братья сообщают нам о «проживающем там немецком населении». Десять лет спустя германская колонизация, видимо, достигла уже немалых успехов. В 1222 году король Андреас повторно передал Бургенланд верховному магистру Герману и его братьям, адаптировав ранее заявленные привилегии к новой ситуации. Теперь братьям было разрешено строить уже не деревянные, а каменные города и крепости. И судью им надлежало теперь избирать не только для ордена, но для всего населения. К этим правам присовокуплялись и другие, в частности, право на чеканку монет и расширение орденских земель за счет язычников куманов. Верховному магистру показалось, что развитие бургенландской колонии набрало обороты, и теперь он может вплотную приблизиться к достижению своей цели. Еще в декабре 1222 года он просил папу утвердить документы, подписанные венгерским королем. В начале следующего года папа поручил епископу венгерскому назначить в Бургенланд декана, поскольку орден напрямую подчинялся папе; ведь в стране, подвергавшейся опустошительным набегам язычников, которым теперь противостояли братья, было не так уж мало священнослужителей. К концу года папа запретил епископу Трансильвании принимать Бургенланд под свою юрисдикцию, поскольку орден успешно противостоял набегам язычников и добился того, что число верующих в стране счастливым образом приумножилось, на страх неверным и на благо христианству. Весной 1224 года был сделан решительный шаг. Послание Гонориуса III, обращенное к ордену, гласило: «Просите Вы, дабы Бургенланд перешел под власть Святейшего Престола, и обещаете, что верующие охотнее потекут в вашу колонию и что может так статься, что земля, вовсе лишенная землепашцев, легко будет заселена, и число ее жителей счастливым образом приумножится, на страх язычникам, на благо верующим и к немалой пользе Святой земли». Согласно этой грамоте, папа давал Бургенланду имя Святого Петра и принимал его под особую защиту Святейшего Престола. Эта мера означала ничто иное, как превращение бургенландской колонии в государство и фактический выход ее из-под власти венгерской империи. Теперь стало очевидно, чего хотел Герман для своего ордена. В отличие от многих других монашеских и рыцарских орденов в восточногерманских колониях, Немецкий орден не мог довольствоваться ролью землевладельца, который сидел бы на подаренной ему земле вместе с немецкими колонистами, пополняя казну за счет податей. Он попытался использовать заселение восточных земель для создания орденского государства. Особый церковный статус ордена послужил стартовой площадкой для реализации этого намерения. И, разумеется, орден намеревался строго следовать христианской идее и своим задачам, заселяя языческие земли немцами-христианами, что должно было служить укреплению христианства. Важно, однако, отметить, что это государственное образование в Трансильвании опиралось на движение немецких колонистов, именно это и заставило орден задуматься о собственной государственности. Прусское государство Немецкого ордена возникло уже как миссионерское: немецкое население, которым заполнились его владения, никак не влияло ни на природу, ни на идею этого самого государства; в Трансильвании же немецкие поселенцы уже успели прижиться на новых землях ордена, что и навело братьев на мысль об образовании государства. Трансильвании надлежало стать самостоятельным колониальным государством, руководимым братьями, которое обладало бы несомненной ценностью для христианского мира в силу своего географического положения: Бургенланд граничил с языческим народом и, кроме того, мог служить перевалочным пунктом на пути в Святую землю. Эта попытка построения государства еще отчетливее, чем аналогичный прусский опыт, показывает, как глубоко Немецкий орден был связан с судьбой своего народа: в Трансильвании орден участвовал в великом продвижением Германии на восток, создав для него своего рода государственный людской резерв, которого так не хватало в восточных землях. Это стремление к государственности, безусловно, было заложено в самой сущности ордена. Но лишь благодаря политической воле верховного магистра оно нашло столь быстрое и решительное применение. Оказавшись участником великих политических событий, Герман начал целенаправленно расширять права ордена в Трансильвании. К этому времени он уже добился от курии, чтобы орденское имущество было подведомственно папе, что, в конце концов, свелось к весьма незначительному контролю со стороны папы при фактической государственной самостоятельности ордена. Однако верховный магистр несет и ответственность за провал своей политики, за то, что не смог уберечь земли, которым грозила опасность и, как сказано в послании Гонориуса III от февраля 1226 года, не нашел времени на поездку в Венгрию, потому что папа не отпускал его «по причине некоторых церковных и государственных дел, осуществление которых требовало его деятельного усердия». Ибо если подчинение папе орденских земель ничего и не решало, а было скорее формальностью, то местным злоупотребления прямо указывали на намерения ордена, и о них мог догадаться даже венгерский король. Его весьма энергичный сын Бела IV сделал надлежащие выводы и весной 1225 года изгнал немецких братьев силой оружия. Напрасно папа пытался восстановить права ордена. Напрасно сам Герман Зальцский еще в 1231 году, когда уже началось завоевание Пруссии, ездил в Венгрию, пытаясь путем личных переговоров с венгерским королем добиться возвращения Трансильвании. Для Немецкого ордена она была потеряна. Земли, открытые тогда братьями для немецкого народа, еще и сейчас заселены немцами. Попытка создать здесь государство провалилась. Однако для Германа Зальцского и его ордена это недолгое владение Трансильванией стало важной политической репетицией. Они извлекли из нее урок и применили свой новый опыт, создавая государство в Пруссии. Теперь было ясно что, ища применения своему властному и политическому потенциалу, орден не согласен был ограничиваться Востоком и готов был двинуться в любой уголок Европы: там он мог жить идеей борьбы с язычеством, выстраивая на этом свою власть. Это отнюдь не означало отказа от Святой земли. В своих письмах папа утверждал, что население Трансильвании приумножается на благо Святой земли. Это были не пустые слова: создавая государство в Трансильвании, орден не забывал своих прежних политических ориентиров, в центре которых было Средиземноморье и Святая земля. Трансильвания защищала Венгрию (которая была одной из важнейших транзитных стран на пути крестоносцев на Восток) от язычников куманов. Таким образом, здесь орден тоже вел борьбу за христианские земли на Востоке. Герман Зальцский, как любой другой его современник, вряд ли догадывался, что защититься от язычников невозможно и что еще до конца века падет последний оплот христианства на сирийском побережье. У Немецкого ордена, как, впрочем, и у двух других орденов, на Востоке не было будущего. Здесь он по мере сил наращивал свою мощь, теперь же она нуждалась в другом поле деятельности. Как раз в те годы, когда верховный магистр начал отделение Трансильвании, в Сирии появился главный замок ордена Монтфорт или Штартенберг под Акконом. Он задумывался как административный центр ордена. Еще тогда, когда многие землевладельцы-христиане в страхе продавали свои имения, орден систематически расширял свои восточные владения, выравнивая их границы. Сама история вывела его на путь настоящих побед и указала то дело, которому суждено было пережить время. Не слепая воля, а неизбежный ход истории возложил на орден его миссию – служение Германии. Это становится ясно и в Трансильвании, и в Пруссии, где едва начало образовываться государство. Опекая свое трансильванское детище, Герман вплотную подошел к политике, которая касалась и Пруссии. Друг императора, доверенное лицо папы, активный сторонник крестового похода, Герман осуществлял переговоры между сторонами, одна из которых была заинтересована в пленении, а другая - в освобождении короля Вальдемара Датского. Весной 1224 года переговоры вынудили Германа отправиться на север. С этого самого времени германская внешняя политика перестала ограничиваться для него Средиземноморьем, захватив и Прибалтику. И радея со своей стороны об интересах империи, он по-настоящему заинтересовался этим регионом, где ордену еще предстояло сыграть свою собственную историческую роль. Речь шла о необходимости покончить с датским господством на Балтийском море, о свободе германской торговли и о начале германской миссии в балтийских странах. В первом вопросе, однако, не посредническая политика Германа сыграла решающую роль, поскольку ему не удалось связать договором датского короля, а победа немецкого оружия в бою при Борнгеведе, недалеко от Киля, в 1227 году, позволившая Германской империи вернуть себе территорию от Айдера до самой Померании. Возвышение Любека как свободного города империи в июне 1226 года стало ответом на датские притязания на область в устье Эльбы и заложило основы будущего величия ганзейских городов и их свободной торговли на Балтийском море. В одном из документов о присвоении Любеку привилегий Герман Зальцский указан как свидетель, но для нас очевидно, что он сам причастен к этим важным шагам германской восточноевропейской политики. Пруссия уже получила от императора первые серьезные привилегии, когда благодаря возвышению Любека у орденских земель появилась возможность осуществлять связь со старогерманскими территориями по морю. В мае того же года Герман Зальцский упоминается в качестве свидетеля в одном из императорских документов, подтверждающих наличие у ордена меченосцев земель в Ливонии, а также передачу этому ордену государственной монополии на добычу ископаемых, таким образом, императорская политика на северо- западном направлении охватывает уже все прибалтийское пространство. Никогда император Фридрих Гогенштауфен не уделял так много времени и внимания этому наиболее важному и успешному направлению национальной государственной политики, как тогда, в 1226 году. Как знаком нам этот голос, звучащий со страниц старых документов: верховный магистр дает совет, а иногда и руководит императором. Следующий год заставил Германа, как и его венценосного друга, обратить взгляд на юг. Они оба оказались втянутыми в борьбу за Святую землю с городами Ломбардии и папской курией, во главе которой с 1227 года встала более значительная личность, чем Гонориус III, – папа Григорий IX. Впрочем, гораздо больше пользы, чем эти мировые битвы и планы, принесли те немногие распоряжения Фридриха, с помощью которых он закрепился в Прибалтике, снова сделав южное побережье Балтийского моря зоной германского влияния. Главным среди этих документов была Риминийская золотая булла, в которой Фридрих II и Герман Зальцский изложили программные основы прусского государства Немецкого ордена. В Восточной Европе оставалось все меньше языческих народов, не захваченных пока ни восточной, греко-православной церковью, ни западной, римско-католической, церковью, а на северо-востоке, и вовсе жили лишь балтийские и фино-угорские народностям, занимавшие земли на восточном и юго-восточном побережье Балтийского моря. Сюда и наступала христианская миссия. Успешная миссионерская политика восточной церкви продвигалась за счет князей и городов-государств. Шведы и датчане блюли свои церковные и политические интересы в Финляндии и Эстонии. В Ливонии еще с XII века, со времен Бремена, миссионерством пыталась заниматься немецкая церковь. В Пруссии уже со следующего века возобновилась миссионерская деятельность монахов из польских монастырей. Вскоре, однако, стало ясно, что как в Ливонии, так и в Пруссии мирная миссионерская политика, действующая путем проповеди и культурного влияния, не достигнет успеха. Поэтому неудивительно, что формы борьбы за веру, доведенные до совершенства во время крестовых походов и в самой Святой земле, подкрепленные идеей христианизации посредством меча, были заимствованы миссиями в Прибалтике. Третий епископ Ливонии Альберт Бременский (1199-1229 гг.) не без помощи папы воспринял идеи крестового похода ради христианизации народов на юго- востоке Прибалтики и поддержал церковное строительство, основанное на мече крестоносца. Здесь, как в сирийских крестовых походах и духовных рыцарских орденах, акцентировался светский, военный и политический элемент «милитаризованной» христианизации по государственному образцу, и, основываясь на миссионерских идеях, епископ Альберт создал государство и как духовный государь возглавил его. Благодаря основанию Риги в 1201 году у этого государства появилось германское сердце (в 1202 году был учрежден орден меченосцев), которое, однако, вскоре забилось независимо от епископа, а глава государства и церкви Альберт принял меч для приумножения и защиты своих завоеваний; в 1207 году Альберт стал князем Германской империи, а Ливония, таким образом, вошла в ее состав, что существенно расширило границы империи на северо-западе, сделав новый орден частью общегерманской жизни. По своей идее, задачам и происхождению возникшее здесь государство можно охарактеризовать как миссионерское. В соседней Пруссии его взял себе за образец монах ордена цистерцианцев Кристиан из польского монастыря Лекне, которого в 1215 году, после первых его мирных успехов, папа назначил епископом-миссионером. Претерпев несколько неудач в своей мирной миссии, Кристиан, поддерживаемый польскими и восточнопомеранскими князьями, также пытался укоренить христианство в Пруссии с помощью меча крестоносца. Действуя по примеру Альберта Рижского и соперничая с захватническими планами польских князей, он также задумывался о создании государства. Папская курия принимала живейшее участие в миссиях, как в Пруссии, так и в Лифляндии, с одной стороны, поощряя возникновение миссионерских государств, а с другой, - пытаясь сохранить свое прямое влияние на новообращенных путем закрепления своих политических прав. Весь северо-восток был вовлечен в глобальный процесс преобразований, целью которых было включение пока еще языческих народов в культурную жизнь христианской Европы. И в этот момент Немецкий орден был призван в Пруссию. Миссионерская политика, проводимая Польшей (правда, под руководством немецкого духовенства) в отношении Пруссии, потерпела неудачу. Крестоносцы лишь подстегнули сопротивление пруссов. Те уже не ограничивались лишь храброй обороной своих исконных территорий, а совершали грабительские набеги на Польшу, опустошая польское княжество Мазовию, где особенно пострадала столица – Плоцк на реке Висле. Конфликты между местными польскими князьями и неспособность польского клира к осуществлению миссионерской задачи вынудили герцога Конрада Мазовецкого искать помощи на стороне. Польский правитель поддерживал связь с королем Андреасом Венгерским, призвавшим в свое время орден в Трансильванию, к тому же он установил более тесные отношения с немецким духовенством в Галле, резиденцией старейшего округа Немецкого ордена в Германии, и еще кое-какие контакты подобного рода; в результате зимой 1225-1226 года, польское посольство предложило Немецкому ордену принять в дар завоеванную пруссами Кульмскую землю и другие территории, расположенные между Пруссией и Польшей, но при этом покорить и держать в узде живущих там пруссов. В январе 1226 года Герман Зальцский получил от Фридриха II ряд существенных привилегий для своего ордена. Два месяца спустя он лично рассказал императору о предложении польского герцога. Теперь у верховного магистра были более серьезные планы. Через год после неудачной попытки основать государство в Трансильвании, появилась новая возможность, уже в других условиях. Куда более сложные и широкие задачи, открывавшие необозримые перспективы, предстояли теперь ордену: завоевать и обратить в христианство целый языческий народ; но возросли и возможности ордена, которые были заложены в его воле к государственности. Теперь верховному магистру надлежало применить урок, преподанный ему в Трансильвании самим ходом событий: установление правовых норм самостоятельного орденского государства должно не завершать его развитие, полное тягот и опасностей, а предшествовать собственно образованию государства. Торжественный, снабженный золотой буллой документ, выданный императором ордену по просьбе верховного магистра, обозначил цель ордена, которую наметил сам Герман, получив предложение от Польши. Недостаточно было лишь подтвердить факт дарения, надлежало еще и заранее обозначить права и суть будущего государства. А будущее государство должно было обладать всеми признаками суверенности: независимостью, правом на развитие рынка, чеканку монет и освоение земельных ресурсов и прочими изначально присущими королю правами, которых орден напрасно добивался в Трансильвании, включая судебную власть, применимую ко всем жителям, в том числе и к покоренным пруссам, но к и остальным, то есть к немцам, прибывшим сюда, как и в Трансильванию, по призыву ордена. Вспомнив германские законы и законы Священной Римской империи, Фридрих II заключил, что будущее государство ордена непременно должно обладать всеми этими привилегиями. Не забыли и о старой ленной зависимости Польши от германского короля, перенеся ее на герцога Мазовецкого. Император охарактеризовал Пруссию как «подчиненную имперской монархии», а в обоснование своего императорского подтверждения прав ордена привел «издавна присущее империи право на владение горами, равнинами, реками, рощами и морем». Риминийская золотая булла торжественно гласила: «Для того и поставил Господь нашу империю над королями мира и простер земли нашей державы на разные стороны света, чтобы направить наши неустанные заботы на прославление Его имени в этом мире и на распространение веры среди язычников, равно как и Священная Римская империя была создана Им для проповедования Евангелия, чтобы более стремились мы к покорению и обращению язычников». В золотой булле говорилось о людях, которые брали на себя ежедневный труд по покорению варварских народов и обращению их в истинную веру, не жалея на то «ни живота, ни имения». Такой виделась верховному магистру Герману Зальцскому будущая Пруссия Немецкого ордена: независимая и свободная страна на границе христианской Европы, населенная покоренными пруссами и прибывшими сюда немцами, которые подчинялись бы лишь власти ордена; часть Римской империи, но тесно связанная с Германским королевством; возглавляя молодой рыцарский орден, верховный магистр, конечно, не мог стать имперским князем, однако пост он занимал ничуть не менее важный. Герман до глубины постиг двойственную природу ордена, его долг, одновременно духовный и светский: бороться за веру и против язычников. Для него это было сродни долгу империи «покорять и обращать» язычников. И будущее государство держалось не только на идее ордена и законах его рыцарского служения делу распространения христианской веры, составлявших духовную сущность рыцарского ордена и крестовых походов, а, главным образом, на высшем долге перед империей, которая была покровительницей христианской церкви и христианской веры. Вот откуда проистекала задача самого ордена и его государства. Миссия империи определила миссию будущего прусского государства. Не только история основания Немецкого ордена и чисто немецкий состав братьев связывали орден и его государство с империей; для Германа Зальцского эта связь определялась идеей и миссией ордена. И три столетия спустя орден и его государство по-прежнему занимали это место при империи; право на принадлежность к империи орден не раз доказывал в практической политике, с тех пор как общность их идеи и миссии была документально признана в марте 1226 года. Подчеркивая обязанность ордена покорять язычников и обращать их в истинную веру, империя наделила государственным смыслом и задачу, которую братству предстояло решить в Пруссии. Миссия должна прийти к власти посредством меча и слова, по воле императора и верховного магистра, что означало: быть государству. Государству этому, связанному с духовным рыцарским орденом, надлежало поддерживать связь и с церковью; но еще прежде, чем был нанесен первый удар мечом в пользу орденского государства, это право церкви уже было ограничено правом империи и государственной сущностью орденского детища. С самого начала оно должно было следовать собственным политическим законам. Делая свое предложение, Конрад Мазовецкий рассчитывал на помощь в обмен на предоставление определенных прав, но никак не на образование самостоятельного государства у себя под боком. Если бы орденское государство изначально базировалось на четких правовых положениях, которых в свое время так не хватало орденским владениям в Трансильвании, герцогу ничего другого бы не оставалось, кроме как соблюдать положения, зафиксированные в императорской грамоте. Понадобилось еще четыре года, напор агрессивных пруссов и настойчивость Германа и братьев, чтобы убедить его в этом. Эти четыре года прошли для Германа под знаком большой политики. Даже при попытке создать государство в Трансильвании Германа прежде всего интересовали политические успехи императора в объединении европейского мира, а важнейшие привилегии были лишь следствием этих успехов; так и теперь весь он был поглощен борьбой за единение императорской и папской власти. Но, занимаясь общей политикой империи, он умудрялся добиваться успеха и в прусском вопросе. В 1225 году папа снова позволил Фридриху II на пару лет отложить крестовый поход. Таким образом, крайний срок исполнения обета, данного императором в 1215 году, когда он принял крест, приходился на 1227 год. И император более не собирался уклоняться. Но злая судьба, долго поджидавшая своего часа, рассудила иначе. В войске крестоносцев разразилась эпидемия. Фридрих не смог начать поход и выслал лишь часть войска. В ответ папа отлучил его от церкви. Последовал разрыв между императором и папой, которого так стремился избежать верховный магистр, используя все свое дипломатическое искусство. Отлученный от церкви император все-таки отправился на Восток и, проведя умные переговоры, добился того, чего не удавалось сделать ни одному войску крестоносцев - Иерусалим был сдан султаном без боя, - а потом, женившись на его наследнице, Фридрих сам увенчал себя короной короля иерусалимского. Однако успехи императора лишь усугубляли враждебность церкви. По возвращении в Италию летом 1229 года Герман оказался перед наитруднейшей задачей в своей жизни: ему надо было добиться примирения между Фридрихом II и папой Григорием IX. Примирение состоялось лишь в конце следующего лета. Примирительная трапеза двух противников, каждый из которых представлял свой мир, и заключительная речь, при которой присутствовал лишь верховный магистр как посредник между этими двумя половинами западноевропейского мира, положили конец открытой вражде двух предводителей христианства. Решилось и дело верховного магистра, который жил, похоже, только для того, чтобы восстанавливать единство двух христианских вождей. 1227-1230 годы стали апофеозом политической деятельности Германа Зальцского. Сразу после коронации в Иерусалиме опальный император писал о нем германскому князю: «Одно надлежит нам заметить, ничего по праву не утаивая, о магистре и братьях Немецкого ордена Пресвятой Девы Марии: преданы они нам с самого начала нашего служения Господу и успешно нам в том помогают». Верно служа своему венценосному господину, Герман умудрился при этом возобновить никогда, впрочем, до конца не порывавшиеся связи с курией, а спустя год усердных трудов и вовсе восстановить их: к этому времени он уже рассчитывал на возможную долговечность союза между императором и папой. В эти же годы были заложены основы будущего прусского государства Немецкого ордена. Верховный магистр был на Востоке, а тем временем в Польше в 1228 году комтур Галле продолжил переговоры и вскоре уже имел на руках подписанный герцогом Мазовецким документ, подтверждавший первоначальное дарение, при этом величина дара несколько увеличилась. Вернувшись из Сирии, верховный магистр посвятил конец 1229 года подготовке переговоров между императором и папой; к тому же пришла пора решить и прусский вопрос. Осуществляя одно из своих многочисленных посольств, верховный магистр имел возможность сообщить о положении вещей папе, Григорию IX. Ожидая, что папа подтвердит факт дарения, Герман готов был этим удовлетвориться и, наконец, возобновить борьбу: «Смело идите вперед, дабы оружием Божьим вырвать эту землю из рук пруссов, и пусть Святая церковь, коли натянуты канаты ее шатров и достаточно для них места, Божьей милостью и Вашим служением приумножается числом и заслугами своих верующих, и да воздастся Вам сто крат на пути Вашем и обретете Вы вечную жизнь в отечестве». Но верховный магистр рассчитывал на нечто большее; за высшим благом он не хотел забывать об орденском государстве. В начале 1230 года орденское посольство вернулось из Польши, так и не добившись продвижения. Тогда орден составил в Италии некий документ, адресованный герцогу Конраду, весьма доходчиво обрисовав его нелегкое положение и его возможные действия и сформулировав права, которые, по мнению ордена, гарантировали бы в соответствии с императорской золотой буллой независимость орденского государства. Вооруженное этой грамотой, орденское посольство вновь отправилось в Польшу, и еще прежде, чем император и папа за дружеской трапезой отпраздновали свое примирение, герцог Мазовецкий в июне 1230 года принял поставленные орденом условия и составил требуемый от него документ. Орден был у цели, которую он наметил себе в1226 году, вступив в переговоры с герцогом. Теперь можно было начинать борьбу за Пруссию. Это взял на себя Герман Балк, первый ландмейстер ордена в Пруссии. Поскольку орденское посольство 1228 года прибыло из Галле, то и сопровождали Германа Балка главным образом выходцы из Саксонии и Тюрингии. Осенью 1230 года, впервые за много лет, папа призвал к крестовому походу на Пруссию. И с тех пор вооруженные и жаждущие битвы паломники ежегодно отправлялись в поход. С их помощью братья год от года углублялись во вражеские земли, вынуждая покоренных пруссов принимать христианство и расширяя территорию своего государства на север и на юг. Ибо сначала путь им указывала Висла. Крепость Торн [4] возникла в 1231 году, Кульм [5] – в 1232, а потом последовало стремительное наступление на исконные прусские земли, завершившееся основанием Мариенвердера. В конце 1233 года орден впервые заявил о себе как суверен, закрепив права граждан Торна и Кульма в Кульмском городском праве. Подобно тому, как в 1226 году Герман Зальцский, не удовлетворившись одним лишь императорским подтверждением предложения герцога Мазовецкого, добился документального закрепления основ будущего орденского государства, так и Кульмское городское право не сводилось лишь к перечислению прав двух городов. Императорский документ 1226 года касался внешнеполитических прав ордена, а Кульмское городское право столь же подробно определяло внутренний строй государства и жизнь немецкого населения, от которого в будущем зависела и сама природа этого государства: на Торн и Кульм распространялось теперь Магдебургское и Фламандское право, а также Фрайбергское и Силезское горное право, устанавливался на будущее порядок чеканки монет, определялись единицы меры и веса. Хотя в преамбуле Кульмского городского права и упоминается имя Германа Зальцского, на самом деле он никогда не ступал на прусскую землю. В 1237 году братья Германского ордена, продвигаясь к востоку от Вислы и достигнув побережья, основали там Эльбинг и намеревались и далее идти на восток вдоль залива Фришес Гафф, а Герман тем временем мог лишь на расстоянии заботиться о будущем государстве. Но он по- прежнему принимал все серьезные решения, что свидетельствует о его немаловажной роли в строительстве государства. В 1234 году император и папа одновременно оказались в Риети, в центре Италии, и тогда Григорий IX взял орденское государство под власть и опеку курии. С политической точки зрения эта мера призвана была защитить государство ордена от прочих церковных властей, в особенности от епископа, а также от герцога Конрада; этим образование государства и завершилось. По понятиям того времени, связь с курией ни в коей мере не противоречила императорскому документу 1226 года и, в частности, тому, что орденское государство входило в состав империи. В силу своей церковно-светской сущности государство духовного ордена подчинялось двум государям - императору и папе. Поскольку в момент составления документа они оба были в Риети, орден (а вместе с ним и его верховный магистр) оказался втянутым в соперничество между церковью и государством, между императором и папой, и для утверждения своей власти нуждался в них обоих, хотя намерение папы создать в Пруссии епископство не могло способствовать независимости орденского государства. Важно то, что, в отличие от случая с орденским государством в Трансильвании, присоединение прусского государства к собственности курии не было началом государственного самоопределения. В Бургенланде самостоятельность орденского государства ограничивалась венгерским королем и венгерским духовенством. В Пруссии же государственная самостоятельность помогала ордену противостоять возможным внешним угрозам, однако она никогда не довлела над его политикой, затрудняя тем самым внутреннее развитие его государства, поскольку у него были обязательства перед империи и местные политические задачи. Процедура образования государства была завершена, и теперь Герман Зальцский попытался поставить на службу ордену германскую знать. В орден вступил ландграф Конрад Тюрингский, маркграф Генрих Мейсенский и герцог Отто Брауншвейгский сражались за него. Герману удалось дополнительно расширить территорию орденского государства, и, помимо Пруссии, у ордена появилась еще и балтийская колония. Основанный в 1202 году Орден меченосцев уже давно пытался воссоединиться с Немецким орденом. У братьев Немецкого ордена были свои внутренние и внешние причины медлить с принятием решения. В 1236 году меченосцы были наголову разбиты литовцами в сражении при Зауле, недалеко от курляндского селения Аа, - теперь на карту было поставлено существование молодого ордена и само христианство. Через несколько лет Орден меченосцев вошел в состав Немецкого ордена, ставшего его правопреемником в Ливонии. Архиепископ Рижский и епископы, а также сам город Рига, сдерживали развитие земель Ливонского ордена, однако сам характер владения по форме напоминал государство, с собственной, независимой от Пруссии, администрацией, во главе которой стоял магистр. Это серьезно осложняло задачу, которая стояла перед Немецким орденом в восточной части Балтийского моря. Но для Германа Зальцского на первый план уже выступила большая политика, отнимавшая у него все больше сил, как ни пытался он сопротивляться течению времени. Он вмешался в конфликт между императором и его сыном, германским королем Генрихом (VII), и одержал еще одну победу. Потом ему снова пришлось мирить императора и папу: эта задача потребовала немалых усилий. Фридрих собрался войной на Ломбардию, чтобы покончить с непокорным союзом городов, а это задевало интересы курии, боявшейся утратить последнего союзника в своем противостоянии императору. Между императором и папой начался открытый политический поединок, а церковные вопросы почти полностью отошли на второй план. Герман по-прежнему был верен своей миротворческой политике, хотя в ней не было уже прежней твердости и ясности. Сам орден противостоял Герману Зальцскому на генеральном капитуле в Марбурге в 1237 году. По правилам ордена, верховный магистр должен был согласовывать свои действия с конвентом ордена. А согласия он не получил. Теперь он вообще не имел права вмешиваться в ломбардийский вопрос. Ведь братья ордена принадлежали к немецкой аристократии и тоже жаждали путем имперской войны заставить города Северной Италии повиноваться. Император, по выражению Германа, уже готов был «дать волю воинственности своих германцев», а князьям и дворянам просто надоело вести переговоры. И судя по тому, что императорское войско одержало победу над Ломбардией в ноябре 1237, они были правы. Именно теперь стала очевидна вся трагичность исторической роли магистра. Он сказал о себе однажды, что дорожит честью империи и церкви, и вот теперь Григорий IX настаивал, чтобы он вел переговоры о том, что напрямую затрагивало честь империи и церкви. Император еще четче определил позицию верховного магистра по отношению к высшим властям того времени, сказав, что «он всегда горячо любил общее благо церкви и империи». Такова была его сущность: он был предан и папе, и императору. Вот в чем была суть его политики. Хотя ни папе, ни императору уже не нужна была его преданность. Еще больнее было для старого Германа слышать критику со стороны братьев. Ведь речь шла не о временной политической ситуации, а о деле всей его жизни. Ему пора было оставить тот мир, за единство которого он боролся, и ограничиться лишь участком великого строительства, над которым трудилась его политическая воля, - орденом. Герман покорился неизбежному ходу событий. Два десятилетия на него опирался этот неустойчивый мир, и вот теперь силы покинули старого, страдающего от тяжкой болезни магистра. Он умер 20 марта 1239 года. В тот же день император Фридрих II был отлучен папой от церкви: Гогенштауфены навсегда разорвали свои отношения с папством. Жизнь Германа Зальцского прервалась как раз в тот день, когда в ней не было уже никакого смысла. Орден следовал политической линии своего покойного магистра, храня верность императору. С момента своего основания Немецкий орден был связан с домом Гогенштауфенов, но именно Герман Зальский придал этим отношениям исторический вес. С тех пор политика Германской империи стала политикой ордена. Фридрих II всегда сознавал эту особую преданность Немецкого ордена Гогенштауфенам. С благодарностью вспоминая «честность и похвальную преданность» магистра и его конвента, он не скупился на эпитеты. Императорская канцелярия была осведомлена о причастности Гогенштауфенов к основанию и развитию ордена и в некоей дарственной грамоте представила его историю, соотнеся ее непосредственно с главами императорского дома, Фридрихом Барбароссой и Генрихом VI; да и Фридрих II рассматривал орден как «свое особое творение». В самом деле, на сицилийском юге ни одна немецкая община не была ближе императору из дома Гогенштауфенов, чем Немецкий орден. Молва, ходившая в Германии, была справедлива: император принимал решения, слушаясь совета братьев ордена да еще кое-кого. Эти отношения действительно были преисполнены глубокого смысла, который затрагивал, в том числе, и прусское государство. Оно создавалась вовсе не как противовес империи Гогенштауфенов: орденское государство должно было направить определенные силы, скрытый государственный потенциал тогдашней Германии, на плодотворную и успешную работу. В Центральной Европе раскололся целый мир, а эти самые силы все еще трудились над прежней задачей: строили на балтийском побережье государство, которому суждено было просуществовать века, хотя уже в тот момент, учитывая внутреннюю ситуацию в Германии, она в нем не нуждалась. А государство это, несмотря ни на что, еще долго и активно функционировало в тех краях. Дело всей жизни Германа Зальцского получило высочайшее «подтверждение» самой истории. Трудясь на благо императора и папы, он добивался значительных привилегий для своего ордена и принимал за него труднейшие политические решения. Так связывались воедино две величайшие политические задачи, составлявшие дело его жизни. Он, не раздумывая, отдал почти все свои силы на сохранение духовной и политической системы империи, воплощавшейся в императоре и папе. А в результате были потеряны годы и целый мир, восстановить единство которого было уже невозможно. Немногим доводилось вот так, как Герману, измерять глубину трещин, исполосовавших этот расколотый мир. А он считал необходимым их залечить. Верил ли он, что это возможно? Кто знает. Но очевидно, что он считал своим непременным долгом, насколько возможно, оттянуть момент краха. Это ему не удалось. Герман Зальцский потерпел поражение в том, что считал главной задачей своей жизни. Но, трудясь над этой задачей, он оставил свое собственное завещание немецкой истории – немецкое государство и новые немецкие земли на востоке. Вот чего добилась германская миссия. А ведь это результат борьбы Германа Зальцского за единство императора и папы. Трудясь на этом поприще, Герман открыл своему ордену путь к величию, а потом сам не раз ступил на него. Усилия, совершенно бесполезные сами по себе, однако для будущего в них заключается совершенно иной смысл: благодаря стараниям Германа, орден приобрел подлинно историческое величие; вращаясь среди сильнейших мира сего, Герман направлял свою волю на решение самой важной задачи, которая только могла встать перед мужской общиной, – на основание государства. Благодаря недюжинному дипломатическому таланту Германа, эта цель была достигнута. Будущее прусское государство оказалось участником великого соперничества между империей и папством, был его участником и сам Герман, а суть этого соперничества отражала природу самого ордена. Герману не суждено было лично выйти на поле боя, на котором сложили головы три поколения братьев, строя свое государство. Но, руководя издалека, он сделал главное - выработал основы будущей государственности, указал прусскому государству его место в духовном и политическом устройстве Западной Европы, которое то занимало до самой своей гибели, и определил закон, руководивший его судьбой. По своей конструкции новое государство едва ли напоминало какое-либо государственное образование Западной Европы. Для него были «заочно» определены основные законы, идея, задача и путь развития, а оно само, между тем, уже включилось в мировые полюса времени. В прусском государстве мирская и духовная власть сливались воедино, на этом единстве и основывалось его существование. Основой государственной идеи по-прежнему была христианская миссия, оружие, служащее вере. Власть государства распространялась на германских поселенцев и на только что покоренных пруссов, но эта власть, а с нею и само государство зависели исключительно от ордена. Государство адаптировалось к новой местности и собственному историческому пространству, но оно подчинялось еще и своей судьбе, судьба его зависела от успеха прусской миссии. Таковы были основы ордена, поэтому гибель его была неизбежна. Созидание оставалось главным для орденского государства, которое является одним из величайших примеров чистого воплощения идеи. Прусское государство, закон жизни которого определил Герман Зальский, подпитывалось идеей рыцарского служения вере и следовало этому самому закону. Поэтому как только основополагающая идея утратила свою ценность, погибло и само государство. Являясь органическим порождением великой концепции, государство было подвластно и органическому закону смерти: согласно этому закону, орденское государство пало после трех веков великих исторических свершений. Лютер Брауншвейгский Используя величайшие идеи своего времени, Герман Зальцский подводил теоретический фундамент под здание прусского государства; тем временем в самой Пруссии братья развернули борьбу, благодаря которой эти идеи должны были воплотиться в жизнь. Это было настоящее колониальное государство, однако возникло оно в глубине материка и теперь разрасталось в сторону побережья. В 1237 году Немецкий орден основал город Эльбинг и включил в свой состав Орден меченосцев – так Пруссия начала превращаться в балтийское государство. Братья продвигались вдоль побережья на восток; в 1255 году был основан Кенигсберг. Теперь миссионерские государства занимали земли от Вислы до Даугавы, и сухопутный перешеек между ними охранял город Мемель. Он был основан Курляндией еще в 1252 году и лишь в XIV веке перешел от ливонской ветви ордена к прусской. Затем братья двинулись на восток от Вислы и Ногата и на юг от побережья. Три восстания насильно обращенных в христианство пруссов каждый раз подчистую уничтожали то, что было достигнуто прусским государством. Государство требовало от ордена жестких политических решений, орден должен был выбрать между миссионерской деятельностью и государственными обязанностями; подавив уже третье восстание пруссов, орден решился на вынужденные меры: государство строилось на принципе силы, а развитие его должно было подчиняться определенным законам; этого требовали задачи ордена. Последнее восстание, разразившееся в 1260 году и окончательно подавленное лишь в 1283 году, не только разрушило административную систему, которая была создана для управления покоренными пруссами, но и нанесла непоправимый ущерб уже немецким колониям - стремительно развивающимся городам и открытым поселениям. К концу века Пруссия была полностью покорена, а население ее приняло христианскую веру. Пока резиденция верховного магистра находилась в Акконе, а сам он жил в Средиземноморье или в Германии, прусскую ветвь ордена и тамошнюю административную систему возглавлял ландмейстер. Роль главной резиденции ордена играл Эльбинг. В Кульмской земле, управляемой настоятелем-комтуром, орденом было образовано множество мелких комтурий, территории которых совпадали с прежним (действовавшим при польских правителях) делением. В самой Пруссии комтурии либо примыкали к Ногате, как Мариенбург и Кристбург, либо простирались от побережья до границы с Мазовией по всей ширине территории. Так комтурии Эльбинг, Балга, Бранденбург и Кенигсберг узкими и длинными полосами тянулись в глубь страны, а их административные центры располагались на побережье. Поэтому на юге понадобилось создать еще несколько комтурий. Наконец, и те комтурии, что были созданы на Мемеле - Мемель и Рагнит - обрели свою водную артерию. Сами комтурии в свою очередь делились на более мелкие территориально-административные единицы, подвластные фогтам, и далее (или параллельно) на попечительские и лесные службы. В каждой комтурии в замке была резиденция конвента, состоявшего как минимум из 12 братьев, по числу апостолов. Такие замки, весьма немалых размеров, выполняли одновременно две функции – крепости и монастыря; крепости поменьше предназначались для менее значимых административных задач и служили скорее военным целям. И вот эта весьма четкая и ясная система, которая, конечно же, подчинялась уставу и основывалась на дальнейшем рассредоточении самого ордена и его административного аппарата, была нарушена образованием в Пруссии четырех епископств. В 1234 году ордену дано было имя Святого Петра, и как было обещано курией, в 1243 году папский легат разделил Пруссию на четыре епископства. Так появились: Кульмское епископство, занимавшее особое место, поскольку именно здесь трудился первый епископ-миссионер Кристиан; резиденция епископа находилась в Кульме, а кафедральный собор в Кульмзее; здесь же проходил соборный капитул; Помезанское епископство, названное так в соответствии с одной из областей Пруссии (к востоку от Вислы и к северу от Оссы), с резиденцией епископа в Ризенбурге и кафедральным собором в Мариенбурге; Эрмландское епископство с кафедральным собором во Фрауэнбурге и, наконец, Замландское епископство с кафедральным собором в Кенигсберге и резиденцией епископа в Фишгауфене. Теперь внутреннее деление орденских земель определялось еще и тем, что каждый епископ получал треть епископства, в котором он нес службу, в качестве самостоятельного владения, отдавая в свою очередь треть своему соборному капитулу. Столь монолитное внешне орденское государство внутри состояло из множества мелких владений, которые выполняли две основные государственные функции – внешнеполитическую и военную - и, разумеется, подчинялись ордену. «Монолитность» государства сохранялась еще и потому, что три из четырех соборных капитулов входили в состав ордена, а каноники и избранные ими епископы принадлежали к числу братьев. Из этой системы выпадало лишь Эрмландское епископство. Часть епископства, по форме напоминавшая клин, узким концом выходила на побережье залива Фришес-Гафф, а широким простиралась в глубь материка; эта территория представляла собой угрозу целостности прусского государства и в 1466 году действительно вышла из его состава. Таким образом, единство прусского государства основывалось не только на сплоченности ордена; как и на более поздних этапах, многое определялось неизменностью его установок, а также общностью интересов, благодаря которой в условиях изменившейся административной схемы сохранялось весьма эффективное (хотя более никак не закрепленное) внутреннее равновесие. XIII век вошел в историю ордена как век завоевания и обращения Пруссии в христианскую веру. Главным образом тогда границы орденских земель к востоку от Вислы приобрели свои очертания, сохранившиеся позднее в германском государстве. Когда была выполнена та задача, ради которой орден начал борьбу за Пруссию, когда пруссы были обращены в христианство и устоялась структура орденского государства, потребовалось заполнить эту структуру изнутри немецким этносом, а затем упорядочить ее отношения с соседями. Вновь обретенное жизненное пространство заполнялось переселенцами из старых германских земель. Большинство городов было основано еще в XIII веке. Но возникшие тогда же деревни и поместья серьезно пострадали от восстаний пруссов. Крестьянское население начало прибывать в Пруссию лишь к концу века, и уже через несколько десятков лет его численность достигла здесь своего максимума. Завершая формирование и укрепление своих границ, а также внутреннее структурирование, орденское государство адаптировалось к окружающему его политическому пространству. Висла и соседние материковые области поставили перед орденским государством первые внешнеполитические задачи; лишь в XIV веке Пруссия начала по- настоящему включаться в прибалтийские политические споры. Согласно идее ордена, у прусского государства не могло быть иной внешнеполитической задачи, кроме покорения язычников и обращения их в христианство. Но вполне естественно, что как только оформились границы прусского государства, главным для него стало собственное право на жизнь, которым оно и руководствовалось, развиваясь с учетом соотношения политических сил в окружающем его пространстве. Поэтому, кроме служения идее, для ордена важна была и его миссионерская политика, направленная теперь уже против язычников-литовцев, политика власти, которая ни в коей мере не противоречила сущности государства, а значит, и государственной конструкции орденских земель. В XIV веке обе формы внешней политики успешно сосуществовали, в значительной степени дополняя друг друга, однако так и не слились воедино. Вот эта двойственность политики ордена, в конце концов, и возымела свои трагические последствия. Следуя своему миссионерскому долгу, орден вел борьбу с Литвой, но одновременно включился и в политические споры с Польшей; в результате два столь разных врага орденского государства кинулись в объятия друг друга. Конфликт с Польшей развивался постепенно. В XIII веке польское государство состояло из нескольких раздробленных, особенно в Силезии, феодальных княжеств, управляемых князьями из рода Пястов, которых связывали родственные узы и права собственности. Одним из таких мелких князей был Конрад Мазовецкий, обратившийся к ордену за помощью в борьбе с пруссами. К концу XIII века в Польше опять усилились объединительные тенденции. Владыслав Локетек способствовал сплочению государства, в 1320 году он провозгласил себя королем и начал с завидным энтузиазмом и, кстати, весьма успешно восстанавливать великодержавность Польши, которую она и в самом деле обрела уже при его сыне, Казимире Великом. Правда, для этого Польше пришлось отказаться от силезских княжеств, ставших леном богемских королей, и от притязаний на Помереллию, которая в 1308-1309 годах была присоединена к орденскому государству. Вначале орденское государство проявляло дружеские чувства по отношению к польским княжествам и весьма четкое неприятие по отношению к независимому княжеству Восточной Померании, или Помереллии, расположенному к западу от нижнего течения Вислы, с центром в Данциге, которое в штыки встретило оборонительные намерения Польши и к тому же нашло союзника в лице мятежных пруссов. На дальнейший ход событий повлияло то, что в это же самое время бранденбургское маркграфство Аскания [6] стало усиленно расширять свои границы в восточном направлении и, преодолев реку Одер, подступило к Балтийскому морю. Последний восточнопомеранский князь из дома Самборидов Мествин II признал ленную зависимость от Аскании всей Восточной Померании, за исключением области вокруг Диршау, которую он затем передал в дар великопольскому герцогу Пшемыславу как своему наследнику, а его правопреемником был его сын Владыслав Локетек. Мествин умер, не оставив детей, и на его наследство претендовали Бранденбург и Польша. Польша втянула в эту борьбу и Немецкий орден. В 1308-1309 годах орден вступил с ней в схватку за землю и, совершив покупку, стал обладателем земель Аскании; таким образом, правовые формальности были соблюдены. Смысл этой покупки (надо сказать, никаких враждебных шагов против самой Помереллии не предпринималось) становится понятным лишь в контексте общей ситуации в области Нижней Вислы. Река не разъединяла, а соединяла берега. Теперь крепнущему орденскому государству, подступившему к Висле с востока, надлежало двинуть свои силы на противоположный берег. Об этом свидетельствуют и другие, не столь значительные, мирные завоевания. Еще в XIII веке, завоевав область Меве к западу от Вислы и выровняв затем ее границы, орден вынужден был отказаться от дальнейших территориальных притязаний, но все-таки включился в политическую борьбу за Помереллию. Еще в те времена, когда орден начал завоевание Пруссии, германские переселенцы, жители Данцига и Диршау и прилежащей сельской местности, захватили области к западу от нижнего течения Вислы. Теперь же ордену принадлежала вся эта область, таким образом, был завершен целый этап в развитии государства, начавшийся еще несколько десятилетий назад. Теперь земли ордена имели прямое сухопутное сообщение с Германской империей, что благоприятно сказалось на экономических связях и способствовало притоку крестоносцев и наемников. Пока прусское государство разрасталось и обретало все больший вес внутри Немецкого ордена, Западная Европа утратила свой последний форпост на Востоке: в 1291 году Аккон был взят мусульманами. В обороне участвовали и братья Немецкого ордена. С большой неохотой орден навсегда распрощался со Средиземноморьем и крестовыми походами в Святую Землю. Вначале резиденция верховного магистра была перенесена в Венецию, поближе к изначальной цели ордена и его обширным южным владениям. Но после завоевания Помереллии, прусское государство оказалось в центре орденского бытия. Грандиозные задачи стояли перед братьями в Пруссии. Теперь сюда должны были хлынуть доходы с германских владений ордена (а распоряжался ими верховный магистр), которые прежде тратились на завоевание Святой земли. Прусское государство представляло собой четкую структуру, поэтому и к выбору центра надлежало подойти взвешенно. Удобное расположение по отношению Помереллии и всей Пруссии имел Мариенбург; он и стал теперь главной резиденцией ордена. Перенос резиденции стоил ордену немалых трудов, а осуществил его Зигфрид Фейхтвангенский. Первый верховный магистр, который был избран уже после переноса «центра тяжести» ордена, Карл Трирский, был встречен в штыки прусской ветвью ордена и по-настоящему признан только за пределами Пруссии. Лишь после его смерти в 1324 году исчезла должность ландмейстера в Пруссии. С тех пор во главе всего ордена, в том числе и прусской его ветви, стоял верховный магистр; следующими по значимости были германский магистр, возглавлявший орден в Германии, и магистр в Ливонии. Перенос резиденции верховного магистра в Пруссию изменил и отношение верховного магистра к прусскому государству. Теперь орден был сувереном в Пруссии. Осуществление высших административных задач и представительских обязанностей, особенно принесение присяги на верность при передаче власти, фактически превращало верховного магистра в удельного князя. Столь независимое его положение сохранялась до тех пор, пока орден шел в гору. Но у верховного магистра по-прежнему были обязательства перед конвентом, зафиксированные в уставе ордена: именно эти кандалы и сковали XV веке административный гений верховного магистра Генриха фон Плауэна. Включение Помереллии в прусское государство серьезно осложнило его отношения с Польшей. Но дело было не только в этом: внутренне сплотилось и польское государство. Консолидация политических сил внутри орденского государства и аналогичные процессы в Польше усугубляли внешнеполитические трения. В XIV веке конфликт был уже неизбежен. И поскольку в это время укрепилась и литовская государственность, уже в первой трети XIV века сложилась некая политическая система, объединившая всю Восточную Европу, которая, в конце концов, включилась в историческое противостояние между императором и папой. Земли ордена объединились в союз с Богемией и Бранденбургом; Силезия, даже польское княжество Мазовия, сохранявшее относительную независимость до XVI века, а также Померания некоторое время тоже были по эту сторону фронта; на востоке он охватывал Красную Русь [7], которой угрожали Литва и Польша. По другую сторону фронта Польша и Литва объединились и на какое-то время захватили Померанию. Фоном для этой политической системы служило историческое противостояние папства и императора, которое в тот момент продолжили Иоанн XXII и Людвиг Баварский. Немецкий орден, прежде всего та его часть, что подчинялась германскому магистру, как и в момент своего основания, хранил верность императору. В решающий момент братья Немецкого ордена встали на сторону германского короля. По другую сторону была Польша, которую с курией связывали общие церковные, финансовые, а также чисто политические интересы. Таким образом, противоречия между орденом и его духовным патроном серьезно усугублялись союзом между Польшей и папой. К концу первой трети XIV века прусское государство оказалось в самой гуще этого мирового и одновременного достаточно локального, сосредоточенного в Восточной Европе, спора; внутренне же, благодаря непрерывному потоку переселенцев из Германии, оно превращалось в немецкую землю, перенимая культуру старых германских провинций. Вот в такую эпоху орден возглавил бывший траппье ордена и комтур Кристбурга герцог Лютер Брауншвейгский. Лишь несколько лет, с 1331 по 1335 год, он занимал должность верховного магистра, пока его не забрала смерть. Однако он почти во всем воплощал сущность процветающего орденского государства. Мало кто из верховных магистров, возглавлявших орден в XIII и XIV веках, обладал столь яркой индивидуальностью, весьма привлекательной для последующих поколений, какая была присуща сыну нижнесаксонского герцога. Немногим удалось вот так же употребить во благо ордена свои личные качества и достижения. Словно из огромного сосуда, хлынула некогда из Нижней Саксонии немецкая кровь в земли ордена, а дом герцога Брауншвейгского был связан с орденом с самого начала борьбы за Пруссию. В 1240 году герцог Отто Брауншвейгский, внук Генриха Льва и дед Лютера, одним из первых среди германских князей предпринял крестовый поход в Пруссию и участвовал в битве за Балгу на заливе Фришес Гафф. Отца его, герцога Альбрехта Великого Брауншвейгского, тоже привел в Пруссию крестовый поход. Было это в 1265 году. Кроме Лютера, еще двое представителей дома брауншвейгских государей были членами ордена в Пруссии: герцог Альбрехт, принадлежавший сначала к числу братьев в Кенигсберге, а с 1332 года ставший комтуром в Меве и Кульмской земле, и герцог Иоганн, который примерно в это же время был рыцарем ордена. Лютер Брауншвейгский, младший сын герцога Альбрехта Великого, родился около 1275 года, а возможно, и раньше. В 1279 году умер его отец, оставив после себя дочь и шестерых несовершеннолетних сыновей. Три старших сына поделили между собой отцовское наследство, а трое младших вступили в три крупнейших ордена того времени: один стал тамплиером, второй – иоаннитом, а самый младший присоединился к Немецкого ордену. Таков был удел младших сыновей дворянских семейств, даже младших сыновей брауншвейгских правителей. Но из всех сыновей брауншвейгского семейства, принявших обет рыцарей или братьев ордена, лишь Лютеру суждено было сыграть значительную роль в истории. В его жилах текла кровь Генриха Льва, короля Лотара Зупплинбургского и Святой Елизаветы. Похоже, он перенял от своих предков наиболее важные качества: склонность к искусству, сделавшую его поэтом и почитателем прекрасного, и колонизаторский талант, благодаря которому он особенно успешно руководил заселением Пруссии. Но то, что перенял он с духом и кровью своих предков, было не только его личным достоянием: он знал, для чего живет, знали это и его современники, повествующие о верховном магистре. Святую Елизавету, особенно почитавшуюся Немецким орденом с 1235 года, когда она была канонизирована, он считал своей покровительницей. О том, что Лютер состоит в родстве со святыми, хотя и разделен с ними многими поколениями, напоминал ему замландский каноник Тило Кульмский, посвятивший ему огромную поэму, и другой поэт, сделавший поэтическое переложение на немецкий язык Книги Даниила. Он писал, что верховный магистр добродетель свою унаследовал от Елизаветы. А летописец монастыря Олива не забыл и о его принадлежности к императорскому роду, сообщая, что он «из благородного племени старого императора». Но, прежде всего, в его жилах течет императорская кровь его предка Лотара Зупплинбургского (1125-1137 гг.), в честь которого он и получил свое имя. Поэтому среди предков Лютера были и Каролинги, и императоры из Саксонского дома. Этим объясняются и столь тесные отношения между Немецким орденом и германскими королями и императорами: орденские земли по сути пользовались родственными связями верховного магистра Лютера. Свой светлый поэтический дар, внутреннее благочестие, перенятое от тюрингского императорского дома, и реализм во внутренней и внешней политике, традиционные для Нижней Саксонии, - вот что привнес в жизнь ордена сын Альбрехта Брауншвейгского. Неизвестно, когда Лютер облачился в орденские одежды. В декабре 1302 года он, простой рыцарь, впервые попал в Пруссию. Три документа, датируемые 1302 и 1304 годами, в которых он упоминается как свидетель, говорят о его принадлежности к конвенту Кристбурга. Таким образом, именно здесь, в одном из западных округов ордена, которые в числе первых начали принимать поток германских переселенцев, он начал свое знакомство с землями молодого государства и его возможностями. Первые два документа подтверждают наличие собственности у местных пруссов, а документ от 1304 года присуждает деревенскому старосте Виганду 60 гуф [8] земли для деревни, впоследствии получившей название Вайндорф. Таким образом, первые свои впечатления от Пруссии он получил при заселении округа Кристбург. Колонизация Пруссии только начиналась: уже были окончательно подавлены языческие бунты и предпринимались попытки документального оформления земельных отношений пруссов, а поскольку плотность прусского населения была невелика, свободные территории занимались колонистами из Германии. Однако уже тогда было ясно, сколь огромные возможности сулят западные прусские земли, если они будут сохранены за орденом и заселены. То, что карьера Лютера в прусской ветви ордена началась именно с Кристбурга, определило ход его жизни на многие годы вперед. Связь с Кристбургом могла прерваться на какое-то время, но не навсегда. Он не раз возвращался сюда, | ||||
